Pokazuha.ru
Автор: Черемис
Ссылка: http://pokazuha.ru/view/topic.cfm?key_or=1573830
ЧУЖОЙ ЧЕЛОВЕК
Разное > Люди
ЧУЖОЙ ЧЕЛОВЕК
В ту зиму девяносто седьмого у Веры Петровны, соседки моей через три двора, беда приключилась. Дрова заканчивались. Вера-то женщина гордая была, аккуратная до невозможности. В сенях у нее всегда половички вытрясены, на окнах занавесочки накрахмалены. Только вот одиночество ее выедало, почище любой хвори.
Сын ее, Мишенька, в город подался лет пятнадцать назад. Первое время письма слал, деньги какие-то присылал, а потом всё реже, всё тише. Уж и забыли в селе, как он выглядит. А Вера всё ждала. Бывало, напечет пирогов, сядет у окошка и смотрит на дорогу. А дорога пустая, только снег метет.
Соседи, конечно, охали у колодца, качали головами в пуховых платках. Да только у каждого свое хозяйство, своя скотина. Поохают, постоят, подышат паром на варежки - и по своим теплым избам разойдутся.
И вот, как-то морозным утром, вышла я во двор и слышу странный звук. Скрип-скрип. Будто железом по насту скребут. Прищурилась от слепящего солнца и глазам своим не поверила.
К Вериному двору Валерка идет, услышал видать, как бабы у колодца про дрова говорили.
Про Валерку нашего в Заречье кто только не судачил. Бывший лесник, мужик когда-то работящий, хозяйственный. Да только сломало его горе лет десять назад, когда он семью потерял. Запил страшно. Ходил вечно в засаленном тяжелом ватнике, шапка кроличья набекрень, взгляд мутный, в землю опущенный. Люди его сторонились. Бабы, бывало, завидев его у сельпо, сумки покрепче к себе прижимали.
И вот идет Валерка, тащит за собой на веревке старые, проржавевшие санки. А на них - толстые березовые чурбаки, снегом припорошенные. Подошел к Вериной калитке, пнул ее валенком, чтобы от снега освободить, и зашел во двор. Скинул дрова у крыльца, достал из-за пояса тяжелый колун и начал рубить. Молча. Только крякал тяжело при каждом ударе, да пар густой изо рта вырывался.
Вера Петровна потом ко мне прибежала. Бледная вся, губы дрожат. Села она на кушетку мою старенькую, руки на коленях сцепила и шепчет:
- Семёновна, милая, да что ж это делается-то? Пришел, наколол, сложил в поленницу аккуратно. Я ему кричу: «Валера, погоди, у меня денег нет тебе заплатить! Ни копеечки до пенсии!», а он даже голову не поднял. Топор за пояс сунул, санки свои дернул и ушел. Страшно мне, Семёновна. А ну как ночью придет, добро мое последнее вынесет? Пьяница ведь, у них совести нет.
Я ей тогда водички теплой налила. Села рядом, обняла за плечи худые.
- Не бойся, - говорю тихонько. - Не тронет он тебя. Пьет - да, горе свое топит, горькая это правда. Но чужого Валерка сроду не брал. Душа у него израненная, но не гнилая.
Но Вера всё равно поверить не могла. Кошелек свой дерматиновый под матрас прятала, задвигала на ночь тяжелый кованый засов и прислушивалась к каждому шороху за окном, вздрагивая от воя ветра в печной трубе.
А Валерка стал приходить через день. Притащит санки поскрипывающие, навалится на колун, сложит дрова в ровную стопку под навесом. И ведь дрова-то отменные, где он их добывал - Бог весть. По селу, ясное дело, поползли слухи. Наша Зинаида с почты всё Веру стращала, когда пенсию приносила: «Ой, смотри, Петровна, привадишь беду в дом! Он сегодня поленья несет, пыль в глаза пускает, а завтра с дружками заявится, последнее из сундуков вытряхнут. Они ж за бутылку мать родную продадут!»
Вера слушала, кивала растерянно, а сама места себе от тревоги не находила. Покоя ей эта помощь не давала. Вера-то женщина правильная, баба всю жизнь уважаемая, а тут от человека, на котором всё село крест поставило, подмогу берет. Всё переживала: углядят люди, не поймут... А с другой стороны - печка горячая, тепло в избе держится долго, герань на подоконнике ожила, бархатные листики расправила.
И вот стала я замечать, как Вера меняется. Сперва она из-за тюлевой занавески на него смотрела, как мышь из норы. Потом стала на крылечко выходить в телогрейке. То снег веником сметет березовым поблизости, то просто постоит у перил, повздыхает. А однажды, в самый крещенский мороз, когда деревья трещали от стужи, вынесла ему кружку чая горячего, да несколько своих пирогов.
Он топор опустил. Посмотрел на нее исподлобья. Глаза у него красные, воспаленные от ветра, а в глазах - горе такое застыло, беспросветное, что смотреть сил никаких нет. Взял он кружку загрубевшими пальцами. Выпил залпом, обжигаясь, пироги за пазуху сунул бережно. Буркнул глухо что-то вроде «Спаси Христос» и побрел со двора, волоча за собой пустые санки.
Иногда он пропадал. Дня на три, на четыре. Запьет, значит. Вера в эти дни сама не своя ходила. Всё к окошку подбегала и смотрела на дорогу. Печку экономно топила, берегла каждое полено. А когда снова слышала знакомый надтреснутый скрип ржавых полозьев - выдыхала с таким облегчением, словно самый родной человек к порогу подошел.
А в феврале ударили сильные холода. И Валерка пропал. День нет, два нет. Замело всё кругом белой пеленой. Вера Петровна терпела-терпела, а на четвертый день прибежала ко мне, лицо белее снега.
- Семёновна! - кричит с порога, задыхаясь от морозного воздуха. - Не был Валерка-то! Небось, замерз где в сугробе проклятом!
А я уже знала. Утром мужики с пилорамы привезли его ко мне на санях тракторных. Нашли у самой кромки леса. Лежал, свернувшись калачиком, в своем старом, прохудившемся ватнике. Дышал тяжело, лицо синее, пальцы как ледышки.
- Увезли его, Вера, - говорю я тихо, бинты на столе перебирая. - До трассы мужики его на тракторе довезли, а там уж районная скорая перехватила. Замерз он крепко, Петровна, до самых костей продрог. Да и сердце у него, сама знаешь, надорванное совсем от такой жизни, еле бьётся. Ох, боюсь я за него, милая... Врач районный сказал - готовьтесь к худшему.
Она как стояла в дверях, так и осела тяжело на табуретку крашеную. Смотрит в одну точку перед собой. Краешек старенького пухового платка в негнущихся пальцах мнет, а по морщинистой, впалой щеке медленно ползет крупная слеза. Ни единого слова не сказала. Поднялась со вздохом, сгорбилась вся, как старуха столетняя, и вышла в завывающую метель.
А на следующее утро, чуть только небо посерело, стук в мое окно. Открываю - Вера стоит. В тулупе овчинном, с сумкой холщовой.
- Семёновна, - говорит, а голос звенит, как струна на морозе. - Когда ПАЗик рейсовый до райцентра идет?
Я так и ахнула, за грудь схватилась. Батюшки! Вера Петровна, которая дальше нашего сельского кладбища уж лет десять никуда не выбиралась, в район собралась по такой непогоде!
- К Валерке еду, - отрезала она решительно, перехватив мой испуганный взгляд. - Бульон вот сварила. В термос налила, в шаль замотала. Носки шерстяные из собачьей шерсти взяла, теплые. Некому к нему ехать, Семёновна. Совсем некому на целом свете.
Поехала она. Час с лишним по ухабам ледяным в автобусе тряслась. Рассказывала потом мне вечером, сидя у моей раскаленной печки, а сама всё озябшие руки к огню тянула.
Зашла она в палату тихонько. Стены казенные, краской масляной до половины выкрашенные, запах лекарств тяжелый, хлоркой тянет. На узкой железной койке у самого окна лежит Валерка. Маленький какой-то стал, ссохшийся весь, будто из него жизнь по капле выпили. Без своего ватника необъятного и не узнать его почти. Руки поверх колючего серого одеяла лежат - бледные, худые.
Подошла она на цыпочках. Села на краешек стула. Достала термос с золотистым бульоном, всё еще хранящим домашнее тепло.
Он глаза открыл с трудом. Мутные, больные, запавшие глубоко. Посмотрел на нее долго-долго, словно не веря. И вдруг сухие, потрескавшиеся губы его мелко задрожали.
- Прости, Петровна... - шепчет едва слышно, а у самого голос срывается, сипит. - Я ж тебе дров-то не донес... Санки в овраге бросил...
А Вера Петровна молча поставила термос на тумбочку. Взяла его прозрачную руку обеими своими шершавыми ладонями. И заплакала. Тихо так, светло, без бабьих причитаний и всхлипов. Слезы капали прямо на его пальцы.
- Дурак ты, Валерка, - говорит сквозь слезы, гладя его руку. - Господи, какой же ты дурак... Дрова ему дались... Ты выкарабкивайся давай. Весна ведь скоро. Земля оттает, огород копать будем. Ты мне с тяжелым подсобишь, а я тебе щей наварю, чаем горячим напою... Сядем вечерком на крылечке, словом перемолвимся. Ждать тебя буду, понял?
Он глаза закрыл крепко, отвернулся к холодной стене. Только плечи острые под тонкой казенной рубахой затряслись предательски. Плакал человек, который много лет горьких слез не знал. Плакал оттого, что вдруг, на самом краю обрыва, оказался кому-то нужен...
Вот ведь как бывает в жизни, дорогие мои. Судим по обертке, верим слухам. Прячем кошельки под матрасы, запираем тяжелые засовы, отворачиваемся от тех, кто оступился, кто на самое дно упал. Всё боимся испачкаться о чужую беду. А ведь иногда под самым грязным ватником, за самым хмурым, пропитым взглядом бьется такое живое, совестливое сердце, какого у иных благополучных да сытых днем с огнем не сыщешь. Сын родной в тепле городском сидел, про мать забыл накрепко, а чужой пропащий человек последние крохи здоровья отдавал, только чтоб она в стужу не сгинула.
Валерка тогда выкарабкался. Три недели между небом и землей висел, но выжил, вытянул его Господь. Вернулся в наше Заречье тихий, задумчивый, будто заново родился. Пить бросил. Совсем, как отрезало. Не сразу, конечно, всё гладко было, ох и ломало его по весне, страшно смотреть было, но Вера Петровна его выходила. То супом горячим накормит, то просто на крылечке рядом молча посидит, когда ему особенно тошно становилось. Стали они вроде как родные люди. Не муж с женой нет, а как брат с сестрой, что ли. Или как две старые, одинокие сосны на ветру - корнями под землей сплелись намертво, чтоб не упасть в бурю.
Так он при ней надежным плечом и остался, во всём подсоблял да от невзгод оберегал, пока три года назад Вера Петровна тихо и светло не ушла на вечный покой.
А Валерке, видать, за его заботу, тоже счастье выпало. Встретил он женщину добрую из соседней деревни с парнишкой малым. Обвенчала их жизнь, под одну крышу свела. Смотрю на них сейчас - нарадоваться не могу, до того тепло и дружно они живут.
Вот и думаю я теперь: а что же нас делает людьми-то на самом деле? Неужто только правильная жизнь, чистые помыслы да выбеленные воротнички? Или всё-таки умение вовремя протянуть кружку горячего чая тому, на ком все остальные давно тяжелый крест поставили?
Валентина Семёновна