Русские военнопленные Наполеоновских войн.

Российская империя вступила в классический период Наполеоновских войн в 1805 г., присоединившись к Третьей антифранцузской коалиции, которая казалась очень мощной, но по факту проиграла за три месяца.
Император Александр I сделал ставку на свою сильную сухопутную армию, представлявшую непосредственно на театре войны самый многочисленный после австрийцев контингент - более 180 тыс. штыков и сабель. Наполеон нанёс поражение в Войне третьей коалиции и это стоило русским войскам тяжелых потерь, в т.ч. пленными.

Считается, что к исходу 1805 г. в плену у французов и их союзников находились до 25 тыс. русских солдат и офицеров (G.Bodart. "Losses of life in modern wars. Austria-Hungary; France; Russia; Germany". London, 1916; Е.В.Тарле. "Наполеон").

Вообще, судьба тысяч русских солдат, оставленных ранеными на милость неприятеля на поле боя при Аустерлице, заслуживает особого рассказа, и он будет приведен ниже из уст русского унтер-офицера, участника сражения; воспоминания нижнего чина Российской императорской армии того периода - большая редкость, тем более ценны они! Однако сначала стоит остановиться на нескольких общих моментах. Во-первых, история о том, что М.И.Кутузов перед отступлением якобы просил наполеоновское командование позаботиться о русских раненых, не находит документального подтверждения. Это формально оставляло исключительно за французами выбор: брать или не брать раненых в плен. Во-вторых, когда прошел боевой запал, победители не добивали их, по крайней мере в массовом порядке. Однако для тех искалеченных русских и австрийских солдат, кто не мог передвигаться самостоятельно и найти какое-нибудь укрытие, роковую роль сыграли осенний холод и выпавший на поле смерти снег...
А наутро выпал снег
После долгого огня.
Этот снег убил меня,
Погасил короткий век...
В-третьих: да, наполеоновские солдаты не добивали русских раненых после сражения, зато азартно "мародерили", отбирая деньги и ценности, не гнушались даже годными к употреблению предметами амуниции. Подобное поведение вообще характерно для войн Нового времени, а кураж французов к воровству объясняет (но не оправдывает!) то, что снабжение у них традиционно хромало, особенно туго было с обмундированием и обувью.
В то же время судьба раненых пленных, которые были взяты французами и их союзниками в лазаретах и даже временных укрытиях (где сумели пережить первые несколько суток), сложилась лучше: наполеоновские войска в конечном итоге направили к ним на помощь медперсонал и местных жителей и выделили кое-какое снабжение. Всего 1 727 русских солдат и офицеров, раненых при Аустерлице, перевезли в госпиталь в Брюнн (ныне Брно, Чехия) и лечили там. Также русские раненые пленные содержались в Опаве, Ольмюце и Крнове.

Bоенная медицина эпохи Наполеоновских войн вообще находилась на пугающе примитивном уровне, а "очередности Ларрея" никто не отменял, но все же это давало какой-то шанс выжить.
Обо всем этом с неподражаемым народным красноречием поведал в своих воспоминаниях унтер-офицер Бутырского мушкетерского полка Илья Осипович Попадичев, ветеран походов Суворова. В весьма преклонном возрасте он надиктовал мемуары некому офицеру, и они были изданы известным российским военным историком Д.Ф.Масловским только в 1895 г. под названием "Воспоминания суворовского солдата". Последующие исследователи доказали, что его Аустерлицкие испытания выглядят вполне правдоподобно.

В последнем бою своего полка при Кобельнице унтер-офицер Попадичев был поражен пулей в ногу, и товарищи помогли ему укрыться в сельском домишке вместе с другими ранеными.
"Я лежал в доме вместе с ранеными; пули разбивали окна и попадали в стены. Чего доброго, домишко мог и загореться. Кровь сильно текла из раны, я думал, что мне пришёл конец и лежал прикрытый французской шинелью, снятой с офицера в этом же бою. Здесь мне пришло на мысль, что старые солдаты были правы, когда говорили, что в бою никогда не грабь ничего, а то и сам будешь ранен или убит! – вот так старики были правы – успел бы я порыться и после боя, а я не утерпел, вот меня Бог и наказал!
Вдруг вбежала к нам толпа французов, все оборванные и общипанные, и давай нас обыскивать, у меня расстегнули мундир, но ничего не нашли, а медали сорвали. – Что ж думаю, и их очередь настала шарить по нашим карманам!
Только что выскочили эти, как вдруг вбегает один старый француз, а за ним ещё несколько человек; и опять та же проделка, знай переворачивают наших! Француз приблизился ко мне и начал обшаривать; в боковом кармане мундира нашёл кожаную книжечку с замком, повертел её в руках и видя, что в ней ничего нет, бросил – там было 8 гульденов бумажками; потом отстегнул пуговицы у штанов и в это время нащупал зашитые у меня 5 червонцев и, отрезав их тесаком, оставил меня в покое. Провалилась и эта толпа! Брошенный бумажник я положил себе под плечи и жду, что дальше будет!"

А дальше зашел солдат-баварец, пожалел русских раненых и принес им две манерки - с водой и с вином, а Попадичеву даже помог перевязать рану. Это еще раз свидетельствует, что судьба военнопленного могла повернуться как угодно, в зависимости от конкретного человека в неприятельской форме - пленник был в его полной власти.

"Здесь мы пролежали три дня без всякой помощи; на войне дело известное: кто был легче ранен, того увезли прежде, а кто труднее, того после, раненых возили немцы на форшпанах (повозках).
Наконец настала и наша очередь, вечером приехали немцы, вынесли нас из дому и, побросав на повозки, повезли в Брюн. В городе подъезжаем к одному дому, где были раненые – говорят, что негде помещать, - нас повезли в другой – там не принимают; а по камням трясёт, а тут боль в ноге, как будто нарочно, усилилась; в третьем доме также не приняли – все говорят, что негде. Было уже очень поздно. Немцы, поговорив между собой, зашли с одной стороны, взяли телегу за колёса и вывалили нас с повозок, как навоз. Мы и повалились все на мостовую как дрова и многие тут же скончались.
На дворе шла изморось, было очень холодно! Ну, думаю я себе, неужели мне также околевать посреди города, как и моим несчастным товарищам! Нет, уж если привезли в жилое место, так надобно как-нибудь расстараться – а на мостовой ничего не вылежишь. Оглянувшись кругом, вижу, что огни ещё горят, тут я пополз задом на руках на ближайший свет, что виднелся в окне, внизу дома. Раненую ногу я всяческий раз пододвигал к себе руками и, таким образом, приполз к крыльцу, перелез через порог в сенцы и был уже у дверей, как в это время встретил меня немец и спросил: кто я? – «Камрат!» - Он отворил дверь, я переполз в комнату, - смотрю: все раненые наши и австрийцы лежат вперемешку; свободного места действительно не было; добрый немец кое-как пораздвинул раненых; я приполз в это место, да тут и лёг. Два дня там пролежал, а на третий начали нас переписывать, спрашивали каких мы полков и какого звания. Тут оказалось, что между солдатами были и господа офицеры, их сейчас же перевели в другое место, а я остался в этой же комнате; в ней на полу прибили деревянные бруски, настлали сена, и госпиталь был готов; тут стал ходить доктор из баварцев, и с того дня нам начали давать пищу – суп или бульон с хлебом, а после выдавали и говядину – а до этого у кого было в кармане, тот и ел, а у кого нет, так пил одну воду.
Недели через две я стал бродить на костыле; рану пользовали корпией и деревянным маслом; бывало сделаешь из корпии трунт, да с деревянным маслом и заправишь в рану, - сверху наложишь компресс и перевяжешь ногу бинтом. Это нужно было делать каждый день, а бывало, как не заделаешь этого, то нога вздуется, распухнет и заболит, ну тогда берешь бритву и разрезываешь около раны, когда надавишь, материя выйдет и тогда станет ноге сейчас легче и пойдёшь ходить. Возня около раны мне сильно надоедала, пуля оставалась в ноге, её не вынимали оттуда; нас раненых, было много, а доктор всего один; бывало пройдет мимо нас, да тем и кончит. Однажды я почувствовал себя поздоровее, вставши прибрал нашу комнату, - служителю это очень понравилось и он начал со мной дружить, - потом баварский доктор начал обращать на меня своё внимание и всегда шутил со мною: «гусар ист гут», - говорил он, подходя ко мне и любуясь моими усами, - я в то время был попроворнее теперешняго и уже закручивал их по-гусарски кверху; «нихт гусар, ист гренадер!» - отвечал я. «О! нихт гут гренадер: ист гут гусар!» - говорил доктор. Заметивши его расположение, я просил, чтобы он вынул мне пулю, но оно отказался и сказал, чтобы я просил об этом французского доктора, который приходил иногда нас осматривать вместе с баварским.
Французский доктор был среднего роста, полный собою и в летах, на голове носил паричок и человек был очень добрый. В одно из посещений я попросил его вынуть мне пулю, я очень хорошо говорил по-польски, баварец также понимал этот язык и переводил ему по-французски. Французский доктор осмотрел мою рану и сказал: если я хочу остаться без ноги, то пулю можно вынуть, а если нет – то она со временем опустится и выйдет, если возьмёшь предосторожность у коленки, а если прозеваешь, то опустится и выйдет лет хоть через 20 в пятке. Я сказал, что лучше уж останусь с ногой."
Русские солдаты, которые были взяты неприятелем на Аустерлицком поле не ранеными или легко ранеными, несмотря на свое тяжелое положение, зачастую демонстрировали не угасшую волю к борьбе. Очень многие сумели бежать в первое время после пленения, пока французы еще не наладили систему охраны и, главное, не вывели пленных за границы союзной России Австрийской империи, где они могли рассчитывать на помощь населения, часто славянского (это Южноморавский край!), и местных властей. Только из одной колонны русских военнопленных числом 850 чел. за один переход сбежало около 500!

Однако вскоре русских пленных этапировали во Францию и разместили в крепостях, что значительно осложнило побеги. Тем не менее, некоторые наши храбрые соотечественники бежали и оттуда. Например унтер-офицер Азовского мушкетерского полка Замарин, израненный в бою, после излечения сумел бежать уже с территории Франции, дошел и доехал на попутных подводах до Австрии, откуда был отправлен в Россию. С собою он вынес сохраненное на Аустерлицком поле и в плену одно из знамен полка.
Вообще, спасение русскими солдатами и младшими командирами в плену полковых знамен после поражение при Аустерлице достойно быть вписано в историю военной славы Отечества Ими было самоотверженно сохранено и возвращено в Россию 25 знамен. Удивительно, но офицеры принимали участие лишь в немногих эпизодах.

Для русских солдат Третьей коалиции, не сумевших сбежать, пока не увели далеко от места сражения, французский плен затянулся настолько, что они даже начали привыкать к своему положению. Нижние чины ремесленничали, объединялись в рабочие артели и нанимались к местным обывателям, чтоб заработать себе дополнительные средства на улучшение положения и питания. Французские власти смотрели на это "сквозь пальцы", справедливо полагая, что абсолютное большинство неграмотных, иноязычных и выглядящих по-другому солдат-крестьян не будут даже пытаться бежать из Франции. Многие русские нашли среди местного населения и французской охраны приятелей и даже друзей, некоторые обзавелись семьями и осели на местах своего содержания на всю жизнь - опять же не следует забывать, что солдат той эпохи не считал это постыдным.

- сразу в цитатник  [x]
- редактировать  

Понравилось? Поделись с друзьями: