Просмотренные публикации не запоминаются и вы можете видеть всё по нескольку раз. Зарегистрируйтесь чтобы видеть только новое.

авиация,   люди,   история
[ теги сайта ]

- сразу в цитатник  [x]

- редактировать  

В падающем с высоты самолете еще никто не знал, что их жизни уже оплачены кровавыми мозолями святого чудака (Двенадцать лет он вручную срубал лес с бетона заброшенного аэропорта, пока в один день с пустого неба не рухнул огромный лайнер)

Железо по бетону ударило тонко, со звенящим, жалобным вскриком, какой бывает, когда старая сталь натыкается на окаменевшее беспамятство.

В морозном, прозрачном воздухе Ижмы этот звук не рассеялся, а повис, словно зацепившись за верхушки черных елей.

Сергей Михайлович — человек с лицом обветренным, изрезанным морщинами-траншеями, в которых, кажется, запекся сам северный ветер, — разогнул спину.

Спина отозвалась сухим, стариковским хрустом.

Болела она в ту осень по-особенному, настойчиво, как бы спрашивая:

«Зачем? Для кого всё это, Михайлович? Посмотри кругом — тишина ведь».

А тишина и впрямь стояла великая, бескрайняя. Бывший аэропорт «Ижма» теперь больше походил на выброшенный на берег скелет огромного доисторического зверя.

Здание вокзала скалилось заколоченными досками, в которых вместо стекол отражалось равнодушное, холодное небо.

Диспетчерская вышка, некогда дававшая жизнь и направление железным птицам, теперь сиротливо горбилась, задыхаясь под натиском лишайника.

С точки зрения здравого рассудка, Михайлович был чудаком, а то и вовсе блаженным.

Ну посудите сами: аэропорт закрыли двенадцать лет назад.

Официально — «отсутствие рентабельности». По-русски — забвение.

Малая авиация приказала долго жить, вертолеты заглядывали раз в полгода, а самолетов здесь не видели так давно, что молодые девки в селе уже и забыли, как пахнет керосин.

Но Сергей Михайлович каждое утро садился на свой верный «Урал» — велосипед, чей лязг, шорох цепи и звон спиц были его утренней молитвой, — и ехал на полосу.

Километр бетона. Всего лишь километр среди океана тайги.

В тот день он снова взялся за лом и топорик. На стыках плит, там, где природа упорно пыталась отвоевать свое, пробивались дерзкие ивняки. Если их оставить на год — бетон лопнет. Если на два — лес поглотит полосу навсегда.

— Ишь, вымахал, пострел, — буркнул Михайлович, глядя на хилый кустик ивы, пробившийся в шве.

— Ты тут не важничай, место-то государственное, стратегическое.

Хотя какое там...

Он замахнулся, но вдруг замер. Прямо перед сапогом, в узкой щели, рос гриб. Маленький такой, ладный подосиновик в красной шапке.

Сергей Михайлович на мгновение ощутил прилив той странной, почти детской радости, которую Господь посылает только тем, кто умеет смотреть под ноги. Он присел на корточки, и лицо его, до того суровое, разгладилось.

— Ну, здравствуй, путник. Тебе-то тут как живется на голом камне?

Неужто сладко? — Он осторожно коснулся шляпки пальцем, на котором кожа была грубая, как древесная кора.

— Ладно, живи пока. Полоса, конечно, должна быть чистой, но на тебя, видать, закона нет.

Михайлович выпрямился, оглядел бесконечную перспективу плит.

Он знал каждый скол, каждую трещинку. Двенадцать лет без зарплаты. Двенадцать лет без приказов сверху. Местные мужики, проходя мимо, порой останавливались, закуривали.

— Слышь, Михайлович, — говорил иной, щурясь от дыма, — ты б лучше картошку на этой полосе посадил. Или коз выпасал. Чего ты ее лижешь-то, как кошка котенка?

Не прилетят сюда самолеты, пойми ты своей головой. Небо-то, глянь, пустое.

А Михайлович только кепку поправлял и отвечал тихо, так, что мужик поневоле зябко передергивал плечами:

— Оно сейчас пустое. А вдруг... Порядок-то, он не для самолетов нужен. Порядок — он для души. Чтоб человек знал: есть место, где его ждут, даже если он об этом и не догадывается.

И снова — удар, снова скрежет. В его труде не было надрыва или пафоса. Была тихая, упорная Литургия бетона.

А в это же самое время, за тысячи километров от ижемских болот, в сверкающем огнями и хромом мире, начинал свой разбег лайнер «Алроса» с бортовым номером RA-85684. Ту-154М.

Красавец, мощная машина, внутри которой восемьдесят одна живая душа готовилась к долгому перелету.

Люди в салоне были разные. Сонные вахтовики, мечтая о домашнем борще и теплых женских руках, пересчитывали деньги в карманах.

Женщина в четвертом ряду крепко сжимала ладонь дочки, которая увлеченно рисовала на столике смешную рожицу. У всех были планы на завтра. Все верили в магию цифр на билете.

На высоте десяти тысяч метров, там, где воздух тонок, как ледяная корка, а небо синеет до черноты, экипаж Новоселова вел самолет в привычном ритме.

Евгений Новоселов — человек со спокойными глазами шкипера, привыкшего к штормам, — поправил наушники.

Штурвал мягко подрагивал под ладонью, послушный, как верный пес.

И вдруг... Свет мигнул. Тонко, едва уловимо, как уходящая надежда.

В кабине возник тот особенный запах, который не передашь словами — запах неисправности, легкий холодок озона, предвестник беды.

Через мгновение все приборы сошли с ума. Стрелки заплясали в агонии.

— Питание! — коротко бросил командир.

Голос его остался сухим, но внутри, в самой глубине сердца, что-то дрогнуло. Это был не страх, нет. Это было томительное, горькое сострадание ко всей этой махине и к тем восьмидесяти душам за переборкой.

В одно мгновение наступила тишина. Самая страшная тишина в авиации. Навигация умерла. Топливные насосы замолчали. Связь с миром оборвалась так резко, словно кто-то наверху перерезал тонкую серебряную нить.

Огромная стотонная машина превратилась в планирующего покойника.

Стекло иллюминатора в кабине стало холодным. Внизу, под ними, простиралась непроглядная, мрачная таежная хмурь — бесконечный ковер елей, болот и немой тоски. И ни одного пятнышка, где бы могла зацепиться жизнь.

Новоселов чувствовал, как кабина наполняется тяжестью — не той, что рождается от гравитации, а густым, осязаемым весом восьмидесяти одного невысказанного упования.

В этой звенящей пустоте приборов сердце командира колотилось о ребра, словно пойманная птица, которая чует близость земли, но не видит ее в серой хмари. В висках стучало: «Только не в лес. Господи, только не в эти зеленые когти».

Машина шла вниз, плавно и неумолимо, точно лист, сорванный осенним сквозняком. Второй пилот ловил воздух ртом, руки его, вцепившиеся в штурвал, побелели, а костяшки пальцев походили на мелкие обкатанные камешки. В пассажирском салоне повисла та особенная, молитвенная тишина, когда каждый понимает: слова кончились, осталось лишь ожидание.

— Высота триста... — хрипло, сорванным голосом выдохнул штурман.

И тут облака, доселе плотные, как ватное одеяло, вдруг разошлись, явив взору безбрежный океан тайги. Деревья снизу казались острой щетиной, готовой впиться в плоть лайнера. И среди этого торжества первозданной глухомани, где и человеку-то пройти — подвиг, Новоселов вдруг увидел её.

Белая, чистая, невероятная, она пронзала лес, как луч прожектора — ночную мглу. Ровная линия, чудо человеческой воли, сохранившееся вопреки здравому смыслу. Полоса.

— Вижу... Господи, вижу полосу! — крикнул командир.

Времени на раздумья не оставалось. Секунды потекли медленно, тягуче, как сосновая смола. Ту-154, лишенный электрического дыхания, накренился, заходя на этот узкий клочок бетона.

Штурвал в руках командира ожил, задрожал — машина сопротивлялась, не хотела ложиться на короткую дистанцию, но Новоселов держал её железной хваткой, шепча сухими губами не то команды, не то слова покаяния.

Удар шасси о бетонную плоть был коротким и яростным. Весь корпус лайнера задрожал, завыл, захлебываясь в экстазе спасения.

Колеса выбивали из стыков искры, а под брюхом самолета летел тот самый бетон, который двенадцать лет выглаживал один старик с топориком.

Лайнер летел мимо старой заколоченной диспетчерской, мимо велосипеда, брошенного у кромки, мимо той самой красной шляпки гриба, которую Михайлович пожалел срезать утром.

Тормозов не хватало. Конец полосы надвигался, как стена.

Самолет сорвался в подлесок, ломая мелколесье, сминая молодые ивы и сосенки, и замер, уткнувшись носом в податливую, мягкую болотную жижу.

Тишина. Снова наступила та самая тишина, но теперь она была не мертвой, а живой, дышащей облегчением. Слышно было, как потрескивает остывающий металл и как капает где-то там, внизу, дождевая вода.

В пассажирском салоне никто не шевельнулся. Тишину прервал тонкий, робкий детский вскрик: рожица на салфетке, нарисованная девочкой, была закончена. Мать прижала ребенка к себе так сильно, что обе они, кажется, стали одним сердцем.

Через полчаса, когда трапы были выпущены и люди, не веря ногам, ступали на шершавый бетон, из густых таежных зарослей вышел он.

Сергей Михайлович Сотников шел медленно, опираясь на черенок старой косы, которую прихватил по привычке. Его поношенный ватник был забрызган грязью, а на лице блуждала какая-то странная, виноватая улыбка.

Новоселов, спрыгнув на плиты, стер пот со лба. Глаза его, красные от напряжения, встретились со взглядом старика. Командир, статный, в золоченых нашивках, и Михайлович в своих резиновых сапогах стояли друг против друга.

Мир вокруг них словно замер, прислушиваясь к этому великому безмолвию.

— Вы... вы как же это? — наконец выговорил Новоселов, обводя рукой чистую полосу.

— Двенадцать лет ведь. Тут же леса не должно быть, тут же болото...

Михайлович растерянно поправил кепку, взглянул на исполинское тело лайнера, которое едва уместилось на его владениях. Ему вдруг стало неловко за свою бедность, за этот старый бетон со сколами.

— Да я что... я ж по должности положен, — проговорил он тихо, с легким лукавством в голосе.

— Совесть-то, она ведь начальника не имеет, сынок. Порядок должен быть. Вот, грибы собирал, а плиты — они чистоту любят. А самолет ваш... ну, слава Богу, что сел.

Он посмотрел в сторону торца, где хвост лайнера еще чуть покачивался над сбитыми верхушками кустов, и вдруг шмыгнул носом.

— Вы уж простите, ребята. Не успел я там до конца ивняк почистить. Времени, вишь, не хватило, спина подводит. Было бы там еще метров двести... сели бы ровненько, и сапоги марать не пришлось.

Командир Новоселов ничего не ответил. Он подошел к Михайловичу и просто обнял его — крепко, до хруста костей.

Две человеческие души, встретившиеся в сердце великой тайги, молчали об одном: о том, что чудо — это не случайность, а всегда чей-то невидимый, невознаграждённый, ежедневный труд любви.

Наверху, в небе, облака снова сошлись, становясь непроницаемыми и строгими.

Но внизу, на старом аэродроме, посреди забвения и разрухи, стояли люди. И Небо больше не казалось пустым — оно отражалось в каждой вычищенной Сотниковым бетонной плите, в каждой слезе на глазах спасенных, напоминая о том, что верность малому способна повернуть само Время и остановить Смерть.


Сергий Вестник

1.