Сергей Краснов.ВК

Десантник Рамиль Салимагараев запомнил одну картину на всю жизнь. Вертолёт «обрабатывал» кишащее духами ущелье, по машине лупили из всех стволов, а в соседнем ущелье, на склоне, старик-афганец преспокойно пахал землю сохой (война войной, а пахота по расписанию). На грохот и взрывы по соседству он не обращал ни малейшего внимания.

«Меня это тогда потрясло, — признавался десантник. — Потом привык». Для этой древней земли война давно стала делом будничным, вроде сева или дойки.

Чужой быт поражал наших ребят не меньше войны. Однажды на операции бойцы заглянули в гости к местному бабаю, маленькому сухонькому старичку в чалме. Сидели, пили чай, а из женской половины то и дело выбегали женщины с лепёшками.

— Слышь, отец, а сколько у тебя жён? — не утерпел кто-то из наших.

Бабай хитро прищурился, отхлебнул чаю из пиалы.

— Восемь. А что, аллах разрешает.

— А детей-то сколько?

— Пока четырнадцать.

Тут уж ребята только крякнули да переглянулись. Купили они у радушного хозяина барана, сварили шурпу, и, как вспоминал Дмитрий Щеглов, вкуснее того супа в жизни не едали. Восемь жён да четырнадцать детей при одной сохе и пригоршне каменистой земли, и поди улови тут логику вчерашнему советскому школьнику, выросшему на пионерских линейках.

А смерть на этой войне, уж поверьте, ходила совсем рядом и миловала будто по жребию. Духи наловчились ставить мины с хитрой задержкой: колонна спокойно проходила, а рвануть могло уже где-то в середине. Признаюсь, я не возьмусь пересказывать всё, что повидал на своих дежурствах медбрат Сергей Сысолятин (на солдатском жаргоне «пинцет»), ведь Дзен такого и не пропустит, да и ни к чему лишний раз бередить раны. Скажу лишь, что легко за речкой не уходил никто, и каждого павшего товарищи несли к вертушке на руках.

Зато бывало и наоборот, когда костлявая словно отводила глаза.

Пулемётчик Дмитрий Фёдоров под огнём взвалил на себя раненого товарища (а тот был мужик под центнер весом).

— Грузите его на меня! — только и крикнул он своим.

И рванул он через простреливаемую низину, петляя, как заяц. Духи садили по нему со всех склонов. Пули перебили ему ремень, снесли погон и навылет пробили флягу, а на самом Фёдорове не оказалось ни царапины.

«Так быстро я больше никогда не бегал, ни до, ни после», — вспоминал пулемётчик.

А то и вовсе случались чудеса, в которые трудно поверить.

Тот же Салимагараев рассказывал, как духи с трёх склонов накрыли разведчиков, вошедших в зелёнку. Трассеры сошлись в одной узкой полосе, живого места там не осталось.

«Ну, думаю, хана пацанам», — вспоминал десантник.

А вечером выяснилось, что не поцарапался никто. Спас разведчиков недостроенный кем-то из местных каменный бортик в полметра высотой, и бойцы залегли вдоль него живой цепочкой, а стенка приняла все пули на себя. Так и пролежали разведчики несколько часов, пока у духов не иссяк боезапас.

На такой войне крепла та особая фронтовая дружба, ради которой пулемётчик и тащил на себе под пулями чужой центнер.

А потом приходил приказ, и для кого-то война заканчивалась. Вот только домой возвращались уже другие люди.

Разведчик Павел Ведешкин, прилетев в Ташкент, первым делом пошёл пить, да только опьянеть не смог. Накопленное за полтора года напряжение не отпускало даже под водку, и отпустило лишь в поезде, по дороге к матери. А на родном полустанке вышла сцена, которую он не забудет до конца дней.

Поезд встал всего на три минуты, Ведешкин шагнул из последнего вагона, а мать, ошибившись вагоном, металась по другому концу перрона. Завидев сына, она побежала к нему, спотыкаясь и протягивая руки.

«Умирать буду — вспомню, как мать тогда ко мне бежала», — признавался разведчик.

Многие потом вспоминали, как непривычно было дома первое время. Там, за речкой, к звукам стрельбы притерпеваешься так, что вовсе перестаёшь их замечать, будто это бубнит «Маяк» из транзистора. А на родине вдруг наваливалась тишина, в которой никто не стреляет, и от неё поначалу делалось не по себе.

Один из вернувшихся признавался, что по-настоящему поверил в своё возвращение лишь тогда, когда расслышал сквозь эту тишину знакомый с детства стук подъезжающей электрички.

Война, впрочем, отпускала их не сразу, а годами. Многие потом ещё долго вздрагивали от резких звуков, а кое-кто по ночам спросонья искал под подушкой оружие.

— Ты чего шаришь? — спрашивала жена.

— Да пистолет ищу.

— Какой пистолет, ты же дома!

И только тогда человек, хлопнув себя по лбу, вспоминал, что он и впрямь давно дома.

Сами посудите, какая пропасть пролегла между теми, кто это прошёл, и теми, кто ждал их дома.

- сразу в цитатник  [x]
- редактировать  

Понравилось? Поделись с друзьями: